Демократическая Партия ЭРК

Евгений Попов: ПОТЕРПЕВШИЙ ПОБЕДУ АЛЕШЕ ПАРЩИКОВУ 70

Евгений Попов: ПОТЕРПЕВШИЙ ПОБЕДУ АЛЕШЕ ПАРЩИКОВУ 70
17 069 views
03 июня 2024 - 15:44

Сегодняшний юбиляр Алексей Максимович Парщиков — явный и неявный лидер поэтов-метафористов своего поколения (Александр Еременко, Иван Жданов, Илья Кутик).
Он родился в Приморском крае, возрос в Донецке, учился в Москве, умер, увы, в Кёльне (Германия) пятнадцать лет назад.

Член Исполкома Русского ПЕН-центра, поэт, доктор философских наук, философ и литературный критик, автор термина « метаметафоры» знаменитый Константин Кедров писал о Парщикове, некогда студенте Литинститута имени его же тёзки А.М. Горького:
«Парщиков — один из создателей метаметафоры, метафоры, где каждая вещь — вселенная. Такой метафоры раньше не было. Раньше все сравнивали. Поэт как солнце, или как река, или как трамвай. У Парщикова не сравнение, не уподобление. Он и есть все то, о чем пишет. Здесь нет дерева отдельно от земли, земли отдельно от неба, неба отдельно от космоса, космоса отдельно от человека. Это зрение человека вселенной. Это метаметафора».
Парщикова, слава Богу, переиздают. О нем помнят. Он, подобно Иосифу Бродскому(ОНИ РОДИЛИСЬ В ОДИН ДЕНЬ, НО С РАЗНИЦЕЙ В 14 ЛЕТ!), активно участвует в современном литературном процессе, несмотря на физическую смерть его плоти.
Помним и любим тебя, наш друг Алексей! Поклон вдове и сыну!
На старом фото: Евгений Попов, Алексей Парщиков, Светлана Васильева,
Вот её превосходная статья о нем. ПОЭТ О ПОЭТЕ

ПОТЕРПЕВШИЙ ПОБЕДУ
Творчество Алексея Парщикова врезается в наше сознание своими поэтическими строками и преждевременно исполненными жизненными сроками. Строки – длинные, пространные, постоянно пытающиеся что-то наверстать, дорастив себя до масштабов произведения лиро-эпического; жизнь – короткая, слишком короткая для поэта, рассчитанного на такой масштаб.

То, что Парщиков не просто автор хороших или даже очень хороших стихов, а создатель поэтического языка, теперь должно быть ясно. При жизни он оставался в лучшем случае участником или лидером «метаметафорической школы», проклюнувшейся в недрах советской лирики, где никаких новых школ не ожидалось.

«Метаметафористы» не меняли, как это может показаться, парадигм поэзии (это делали концептуалисты), они просто открывали вероятность множества «точек зрения»: стереоскопию человеческого глаза, равную акту творчества. На практике это была прежде всего поэзия образов, развоплощенной и вновь воплощаемой метафоры. Развоплощение велось до точки, подсказанной мерой поэтического вкуса каждого. У Парщикова, например, его сложные «фигуры речи» оказывались фигурами интуиции. Метафора становилась подвижной и глазастой, как колеса Иезекииля. «Велоног» – напишет он о свойстве поэта, окликнув Андрея Вознесенского. Но собственная парщиковская динамика опережает его знаменитого современника, ища образцов для подражания совсем в иных, не «вознесенских» сферах.

Частица «мета» была прибавлена неслучайно и вовсе не ради эпатажа общественного мнения. В ней гнездилось облюбованное и взлелеянное «другое» пространство, где происходили не одни кружковые озарения эпохи застоя. Парщиков, на мой взгляд, пошел дальше и глубже всех, что называется «дописавшись» до странных видений – Ада, ледяного дантовского пейзажа, открывающегося из каждой точки нынешней «божественной комедии».

Этот чертеж нельзя было сконструировать, самому не поранившись. Он обескровливал лирику, отвращая ее от прелестной и необязательной поэтической болтовни. Тут диктовались шедевры на вырост.

В девичестве – вяжут, в замужестве – ходят с икрой,
Вдруг насмерть сразятся, и снова уляжется шорох.
А то, как у Данта, во льду замерзают зимой,
а то, как у Чехова, ночь проведут в разговорах.
(«Элегия»)

В стихах, написанных на Западе, ранила долгая, расширяющаяся земная ось, разрывали силовые линии притяжения и отталкивания, вещи, как в невесомости, утрачивали свой привычный вес. В этот второй и последний период жизни поэта метафоры мучались и болели, как болеет человеческое тело в условиях отсутствия гравитации. Но плоть стихов странным образом каждый раз продолжала жить согласно собственному поступательному ритму.

Поэтическое тело этой поэзии не сумело расчеловечиться, хотя и испытало страшное чувство: «есть неорганика в нас». Однако поэт, сравнивший нефть с человеком, не мог не чувствовать и какой-то древний античный метаморфозис, особую телесность и текучесть форм – в бесформенности исторического прогресса, в мертвечине техногенных структур.

Откуда иначе столь мощно развернутая тема битвы (и не только в знаменитой поэме «Я жил на поле Полтавской битвы», но и в невинно-назывательной поэзии «Котов», «Псов», «Комара»)? Откуда постоянная «мира двоичность» – иллюзорность жизни и смерти в каждую секунду бытия?

мертвый лежал я под сыктывкаром
тяжелые вороны меня протыкали

лежал я на рельсах станции орша
из двух перспектив приближались гримерши

с расчёсками заткнутыми за пояс
две гримерши нашли на луне мой корпус.
(«Две гримерши»)

Будучи вполне человеком своей эпохи, Парщиков, подобно создателям нового реального искусства, «обэриутам», способен был не утаить, что «всюду, возможно, Бог». Писал об этом неотступно, во времена не религиозные, опасно игровые. Проигрывая разные «роли», всегда доказывал серьезность жизни художника. Своего «Домового» он пишет о грядущей пустоте, но отчего-то впускает в нее «фотографа» – фигуру создателя всего современного поп-арта Энди Уорхола.

Фототека в усадьбе. Фотограф был слеп:
Кроме некой блондинки все схвачены в лоб,
А она – велогонкой надраенный серп
жмет по кампусу, чуя свой будущий хлеб./…/

Демон Врубеля и Майкл Джексон в одно
сведены на стене. Все жуют анальгин.
Или время здесь кем-то предупреждено?
Я сидел посреди инфракрасных могил.

Парщиков нас тоже вроде бы о чем-то «предупреждает», как в своем опусе «Деньги», где он попадет в «текучую изнанку рынка». Но и здесь время имеет прапамять о текучести больших форм, о том, что всё приходит и уходит в свой черед.

Роль астронома и историка мне показалась притворной.
«Нефть, – я записал, – это некий обещанный человек,
заочная память, уходящая от ответа и формы,
чтобы стереть начало, как по приказу сына был убит Улугбек».
(поэма «Нефть»)

Пожалуй, этот поэтический строй не стар и не нов, не рационален или иррационален – он насквозь материален и просвечен любовью к Софии, не сошедшему с ума Мировому разуму, который в нашем русском варианте скорее может открыться профану-фотографу, Ивану-дураку, чем умнику. Идет не приращение «смыслов», а «даже если не через живое, приращение любви».

Любви к чему и к кому?.. Пожалуй что к пространству.

Алеша Парщиков напоминает мне «культурного героя» особого национального типа, существующего вне зависимости от той культурной или географической среды, где он обитает. Он действует в своем пространстве, даже если никакой «культурной среды» вообще нет. Эта изнуряющая независимость от обстоятельств времени и места – качество поэзии, роднящее его с Иосифом Бродским, который не мог не расслышать и, как говорят, отлично расслышал и высоко оценил прочитанное. Но тот – «небожитель». А имя Парщикова звучит почти как «пасынок».

Живая личность поэта всегда ускользает, не совпадает с другой, с другими. Но и движение по касательной к его поэзии всегда давало мне бесконечно много. Помню грустную историю: как в 2004 году, во время пожара Манежа, сгорела основная часть тиража его прекрасной, только что напечатанной книги «Соприкосновение пауз». Сделав паузу в разговоре, Парщиков добавил: «Оставшаяся часть тиража, специально привезенная из Германии, сгорела в магазине «Билингва»» (там он, кажется, год спустя должен был читать свои стихи).

Чем не реальное пересечение мифа и истории? Метафора, стертая до реальных черных дыр пространства. Мета-метафора. Пожар в Манеже для многих, здесь живущих, означал конец их «прекрасной эпохи» в отдельно взятой стране. Здание потом заново отстроили, но никто туда больше не вернулся и ничто не вернулось. С невозвращением Алеши я потеряла то, что как раз и есть самая главная во времени потеря: свой «миф», волшебное свойство слышать другого на расстоянии и видеть предметы в розоватом свете бесконечных обещаний. В свете чуда.

Но настоящий культурный герой не знает этих печальных последствий. Ему просто дана некая линия поведения и божественные дары. Хотя Парщиков, мне кажется, знал, что такое в реальном историческом времени одержать поражение и потерпеть победу.

Зато его поэтическому герою удалось, подобно Озирису, пройти «спиной вперед» по чужим владениям, населенным мелкими и крупными фетишами.

И еще один вечный образ: художник как отражатель реальности, который дан в стихотворении «Фотограф на киноплощадке». Образ Персея, который, чтобы не окаменеть от взгляда Медузы-горгоны, смотрится в блестящий щит, зеркальное отражение страхов и ужасов действительности.

Надо поставить храм, и знать, как его снимать.
Каскадеры в многоугольных шляпах, как бензольные кольца на тросточке.
К морю бреду я, к морю, лиман, говорю, лиман, –
Пористая персиковая косточка.
На запятках зрения я успел по вселенной всей.
Кто был первый фотограф? – Персей.

«Надо поставить храм, и знать, как его снимать». В этом желании заключалось реальное чудо поэзии Алексея Парщикова.

Светлана Васильева

Sitemizde yayınlanan haberlerin telif hakları gazete ve haber kaynaklarına aittir, haberleri kopyalamayınız.